Международные сюжеты в донесениях первого русского консула в Кёнигсберге Ивана Исакова (1783-1800)

Статья опубликована на польском языке в журнале:

Komunikaty Mazursko-Warmińskie. Olsztyn, 2001. N 2. S. 217-228

Юрий Костяшов

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СЮЖЕТЫ В ДОНЕСЕНИЯХ ПЕРВОГО РУССКОГО КОНСУЛА В КЕНИГСБЕРГЕ ИВАНА ИСАКОВА
(1783-1800)

Jurij Kostiaszow

WĄTKI MIĘDZYNARODOWE W SPROWOZDANIACH PIERWSZEGO KONSULA ROSYJSKIEGO W KRÓLEWCU IWANA ISAKOWA

Среди документов Архива внешней политики Российской империи (Москва)  особый интерес представляет до сих пор никем не исследованное собрание донесений первого русского консула в Кенигсберге Ивана Исакова за 1783-1800 годы. Собрание состоит из 40 дел и насчитывает в общей сложности несколько сот документов1. Помимо донесений консула в Коллегию иностранных дел, в фонде отложились копии различных указов, канцелярские записки, вырезки из кенигсбергских и берлинских газет и т. п.

Цель настоящей статьи состоит в том, чтобы представить обзор содержащейся в донесениях Ивана Исакова информации о событиях международного характера. Однако прежде имеет смысл сказать о самом консуле и особенностях его многолетней службы в Кенигсберге.

В 1782 г. в России началась реорганизация консульской службы, в ходе которой более чем вдвое предполагалось увеличить число русских консульств за границей. В представленном Екатерине II проекте Кенигсберг был назван в числе пяти важнейших иностранных городов, куда "привыкли уже россияне ездить в немалом числе для торгов и промыслов своих"2.  30 марта 1783 г. был издан высочайший указ об открытии новых консульств, а 6 июля того же года царица подписала патент о назначении Ивана Исакова «консулом в Кенигсберге и во всем Королевстве Прусском» с пожалованием ему гражданского чина 8-го класса - коллежского асессора3.

Сведения о жизни Исакова до поступления на дипломатическую службу сохранились в нескольких дошедших до нас послужных списках.

Иван Леонтьевич Исаков родился в 1745 г. в семье статского советника, небогатого подмосковного дворянина. В возрасте одиннадцати лет поступил в Сухопутный кадетский корпус и после его окончания в 1767 г. служил переводчиком с немецкого и французского языков. С 1779 г. он находился при Московском университете в качестве классного смотрителя. Здесь его образованность, честность и благонадежность были замечены, что и открыло путь к дипломатической карьере4.

Согласно полученной от Коммерц-коллегии инструкции вновь назначенный консул должен был регулярно доносить о производимой в Кенигсберге и Мемеле торговле, количестве прибывающих и уходящих кораблей, ввозимых и вывозимых товарах, ценах, тарифах и пошлинах; сообщать сведения об иностранных купеческих конторах, таможенных учреждениях, о состоянии местных фабрик и ремесел. Кроме того, консулу поручалось оказывать содействие российским кораблям и всем подданным: разъяснять им прусские законы, разбирать могущие возникнуть споры, ходатайствовать за них перед властями, заботиться об имуществе умерших и т. п. Исакову запрещалось вмешиваться в дела купечества, но рекомендовалось устанавливать негласный надзор, собирать и присылать различные сведения о русских купцах, в том числе данные о количестве и цене проданного и купленного ими товара. Особое старание консул должен был проявить в разведывании всех попыток контрабанды, в особенности доносить о случаях нелегального ввоза в Россию дешевой французской водки5.

Получив инструкции, патент и 400 рублей на проезд и обзаведение, Иван Исаков отправился в путь и 15 декабря 1783 г. прибыл в Кенигсберг. В этом городе ему суждено было прожить почти безвыездно 17 лет. Лишь однажды, в связи со смертью матери в 1787 г., он брал отпуск на четыре месяца и возвращался в Россию. Все это время он был единственным штатным сотрудником консульства, самолично вел счета, был одновременно и писцом, и регистратором, выполнял различные поручения, не входящие в его прямые обязанности. Его жалованье составляло 800 рублей в год, которых едва хватало на содержание жены, двоих детей да служителя со служанкой. Консул все время жаловался своему начальству на задержку денег, просил прибавку или хотя бы компенсации крайне невыгодного обменного курса рублей на талеры, из-за чего, по его подсчетам, терялось не менее трети жалованья. Постоянная нехватка средств к существованию вынуждала Исакова брать деньги в долг, так что к концу службы он едва не пострадал от нетерпеливых кредиторов. Летом 1800 г. прусские власти, откликаясь на жалобы кенигсбергских ростовщиков, пригрозили описать имущество консула и распродать его на аукционе. И только пришедший в последний момент из России вексель на часть задержанного жалованья позволил Исакову избежать публичного позора6.

Главной обязанностью консула было снабжение правительства коммерческой информацией. Регулярные отчеты Исакова о состоянии кенигсбергской торговли были довольно сухими. Он сообщал о количестве торговых судов, проданных товарах и приводил другие статистические данные, почерпнутые из местных газет. При этом у дипломата не всегда хватало терпения перевести и переписать все эти скучные сведения, и он просто приклеивал в своему очередному донесению газетные вырезки с требуемой статистикой.

Очень скудной была информация о своих соотечественниках. Относящиеся к ним сообщения в основном посвящены разбору конфликтных ситуаций с местными жителями и властями. Так, в самом начале своей службы Исакову пришлось расследовать дело по жалобе на нескольких русских работников, каковые, "напившись пьяны", гнались по улице за одним служащим магистрата, угрожая ему ножом. Преследуемому чиновнику удалось укрыться в "караульне". Посланный же для задержания хулиганов сержант был ими побит и выгнан с квартиры. Суд консула был скорым. На следующий день в присутствии потерпевших "озорники" получили по десять ударов палками, чем, как сообщил Исаков в Петербург, "обиженным сделал удовольствие, но и самих купцов до убытка не допустил"7.

Судя по однообразному содержанию повторяющихся из года в год коммерческих отчетов и донесений, Исаков не слишком обременял себя поисками оригинальной информации. Лишь однажды, на втором году службы в Кенигсберге, он составил и отослал в Петербург обширное многостраничное «Описание столичного города Кенигсберга»8.

Осенью 1799 г. Исаков обратился в Коллегию иностранных дел с прошением об отставке "за старостию лет и слабости здоровья". 16 ноября того же года последовал указ Павла I об увольнении с награждением чином статского советника (что соответствовало воинскому чину полковника) и пенсией в размере прежнего консульского жалованья9.

До прибытия нового консула в августе 1800 г. Исаков продолжал исполнять прежние обязанности. Между прочим, сдавая дела своему преемнику немцу Й. Фациусу (открывшему целую череду иностранцев на посту российских консулов в Восточной Пруссии), Исаков осмелился сообщить в Санкт-Петербург свое мнение о желательности иметь консулом в Кенигсберге природного русского, потому как «документы, так и должность большею частью на российском и польском (sic!) языках производится»10.

Но и после сдачи дел он вынужден был отложить свой отъезд в Москву из-за обострившейся болезни. В своем последнем донесении из Кенигсберга 30 ноября 1800 г. он писал о том, что ослаб настолько, что "тридцати шагов пройти не в состоянии". Отставной консул выражал надежду возвратиться после поправки на родину и "оставить то место, которое у меня во время семнадцатилетнего моего пребывания здоровье лишило и много жизни прекратило"11. Это были последние, дошедшие до нас, слова первого русского консула в Кенигсберге.

Должностные инструкции консула не подразумевали его активное участие в «большой политике». Да и сам Исаков, судя по всему, мало интересовался вопросами, находящимися за пределами его непосредственных обязанностей. Вот почему сюжеты из большой европейской политики встречались в его донесениях нечасто, а суждения редко выходили за рамки обыкновенной констатации фактов.

Между тем, время нахождения Ивана Исакова на службе в Кенигсберге пришлось на переломную эпоху разделов Речи Посполитой, которые сопровождались тектоническими сдвигами геополитической ситуации в Европе и связанными с ними осложнениями в русско-прусских отношениях. Свидетельства русского консула обо всех этих изменениях, пусть и неполные, и недостаточно глубокие, тем не менее, представляют определенный интерес для историка.

Как известно, произошедшее после 1780 г. охлаждение в отношениях России и Пруссии еще более возросло с вступлением на престол Фридриха Вильгельма II. В письмах к своему ближайшему советнику князю Григорию Потемкину Екатерина II все время жаловалась на козни прусского короля, а начиная примерно с 1787 г. постоянно ожидала полного разрыва с Пруссией12. В марте 1789 г. в узком кругу своих приближенных она произнесла знаменательную фразу: «Без войны с Пруссией не обойтись»13.Эти опасения царицы, по всей видимости, не в последнюю очередь подпитывались сообщениями из Кенигсберга И. Исакова. Во всяком случае, дважды – 20 августа 1788 г. и 26 марта 1789 г. (по старому стилю) – донесения консула обсуждались на совещаниях у Екатерины II. В первом речь шла о выступлении 60-тысячного прусского войска в сторону Польши, а во втором говорилось «о приготовлениях [к войне] в Кенигсберге: там на всё решились"14.

6 (17) февраля 1790 г. И. Исаков в донесении главе КИД графу Ивану Остерману сообщал, что "В разных домах и от офицеров" он узнал, что получено от короля повеление всем полкам в Кенигсберге "к походу в готовности находиться". Выступление в поход ожидалось в начале марта, по одним сведениям, в Польшу, по другим – в Курляндию против России15.

Ожидаемого консулом военного похода в 1790 г. не случилось, хотя в Санкт-Петербурге были весьма обеспокоены потеплением польско-прусских отношений и заключением "польской национальной партией" оборонительного союза с Пруссией, предусматривавшего взаимопомощь в случае войны, в том числе и с Россией16.

Следующая объявленная Иваном Исаковым "военная тревога" длилась более полугода с января по август 1791 г. Первым в этом ряду стало донесение И. Остерману от 5 (16) января, в котором говорилось:

"… Здесь в публике утверждают, будто Его величество король в следующий месяц к 15 числу точно должен прибыть в Кенигсберг, равно как и то, что с ним еще пять полков прибудут, и по этой причине в замке для Его величества покои уже готовятся, а генерала Меллендорфа, чей экипаж со времени его первого пребывания здесь оставался, ожидают на этих днях. Впрочем, как в Мемеле, так и в крепости Пиллау повелено в самом скором времени все нужные укрепления и оборонительные сооружения приготовить"17.

В этом же письме консул сообщил о получении из КИД (впервые с момента занятия должности в Кенигсберге) личного «цифирного ключа», что свидетельствовало об оценке русской дипломатией Пруссии как вероятного противника. И уже следующая депеша Исакова от 18 (29) января 1791 г. была написана шифром. В ней, в частности, говорилось, что местные власти получили из Берлина много секретных приказаний, связанных с военными приготовлениями. Консул сообщал, что в Пиллау началось строительство «Водяных батарей» (плавучих артиллерийских сооружений), на что король выделил 36000 талеров. Кроме того, каналы и рвы вокруг Пиллауской крепости и в Мемеле, которые «были совсем запущены, приказано в скорости привести в надлежащее состояние». Далее в донесении говорилось:

«Здесь слух несется, что герцог Брауншвейгский будет главнокомандующим против России, а при нем генерал Меллендорф, прибытие которого через короткое время ожидают, и генерал Калкрейт. Также ходят слухи, что стоящим здесь трем полкам в начале будущего месяца велено быть в готовности к выступлению в поход <…> А вчера набранные на артиллерийские батареи добровольцы приведены к присяге"18.

Примерно через месяц Исаков сообщил, что "здесь по сие время все еще тихо", хотя кенигсбергское общество "в немалом страхе находится, опасаясь войны, однако ласкает себя надеждою скорого мира"19.

По прошествии еще одного месяца тон донесений вновь становится тревожным. 15 (26) марта Исаков снова пишет о масштабных фортификационных работах в Пиллау, куда, по его данным, направлено 1500 человек строителей и до трех тысяч тележек для перевозки земли. Он описывает приезд из Берлина в Пиллау тридцати минеров и целой артиллерийской роты в 250 человек, которая проследовала в Мемель. Кроме того, к концу апреля, как ему удалось разузнать, ожидается прибытие еще 8 полков из Шлезвига, а в городах Велау, Тильзите, Гумбиннине и Инстербурге полным ходом идет сооружение военных складов. По оценке консула, всего на русско-прусской границе оказалось сосредоточено около 30 тысяч прусских солдат20.

В шифровке от 5 (16) апреля консул, ссылаясь на данные, полученные из надежного источника, сообщил, что "на прошлой неделе отсюда в Польшу отправлено 200 центнеров пороху". Кроме того, продолжилось укрепление Пиллау, куда дополнительно привезено 40 пушек и 150 артиллеристов и где устроен большой магазин. Там же в порту устанавливается только что спущенная на воду плавучая батарея с девятью пушками. А все морское побережье от Пиллау до Мемеля приказано охранять трем полкам21.

В этом же донесении находим подтверждение возобладавшему в 1791 г. при русском дворе мнению о возможности возобновления войны со Швецией22. Исаков сообщает следующий, упорно распространявшийся в Кенигсберге слух: "Король шведский должен прибыть туда [в Пиллау. – Ю.К.] инкогнито, которому миллион талеров ссуды назначено, и что он нарушить мирный договор намерен, чтобы тоже против России воевать"23. Описанию масштабных военных приготовлений была посвящена и следующая депеша от 19 (30) апреля24.

Ожидание скорого начала войны достигло у И. Исакова апогея в середине мая в связи с полученными известиями о скором прибытии в Кенигсберг самого Фридриха Вильгельма II. По-видимому, его приезд действительно готовился, так как консул сообщил 13 (24) мая: «…сего числа прибыл в город Его королевского величества полевой экипаж, состоявший из 16 повозок, 200 ездовых, 40 верховых лошадей и 71 мулов <…> А сам Его величество, уверяют, имеет быть 28-го числа нового стиля»25.

Сенсационное известие о приезде короля, который чуть ли не лично должен был возглавить поход против России, однако, всё никак не подтверждалось. И в следующем донесении 7 (18) июня Исакову вынужден был дать отбой. «…все военные приготовления, - пишет он, - делаются единственно для того, чтобы произвести впечатление на находящегося в Берлине турецкого посланника»26. В течение следующих двух месяцев сообщения консула о новых военных приготовлениях и о возобновившихся слухах о приезде короля (называлась даже конкретная дата – 4-5 августа) чередовались со все возрастающей надеждой на «скорое замирение»27.

Наконец, в депеше И. Остерману 20 (31) августа все точки над i были расставлены. Исаков сообщил о полученной из Берлина «штафете», которая отменяла все распоряжения короля о подготовке к войне: даже распускалась по домам большая группа пекарей, специально нанятых для обслуживания войска, а большое количество загодя испеченных хлебов было роздано; населению; началась продажа с публичных торгов набранных накануне лишних лошадей; всем офицерам приказано было быть по-прежнему «на мирной ноге», а за труды выдавалось награждение по 40 талеров каждому. Исаков цитирует также письмо Фридриха Вильгельма ведавшему военными приготовлениями генерал-поручику Генкелю, в котором, как удалось разведать консулу, говорилось, чтобы генерал «не столь много беспокоился о войне, поскольку Россия с Пруссией состоят в весьма хорошем согласии»28.

В течение следующих трех лет И. Исаков вообще не поминал в своих донесениях какие-либо международные сюжеты. И только во второй половине 1794 г. вновь заговорил о событиях, выходивших за рамки его рутинных обязанностей. На сей раз причиной стало развернувшееся в Польше национальное движение под руководством Тадеуша Костюшко. Эхо польского восстания достигло и пределов Восточной Пруссии.

В депеше от 24 июня (5 июля) 1794 г. консул рассказывает историю 112 белорусских крестьян из Пинского округа Минской губернии (только что отторгнутой от Речи Посполитой по второму разделу). Эти крестьяне сплавляли по рекам плотами лес в Гданьск и после продажи плотов возвращались домой, но «когда дошли они до польского местечка Остроленко, напали на них конфедераты и начали по ним стрелять, почему вынуждены были с крайнею опасностью через полуденную Пруссию до Кенигсберга с помощью прусского конвоя пробираться». Исакову пришлось заниматься устройством этих крестьян, а затем через Мемель и Ригу возвращать их на родину29.

В сентябре консул занимался судьбой крестьянина из Смоленской губернии Агафона Аристова, находившегося в Польше по торговым делам: «В день последовавшего в Варшаве смущения [восстания. –Ю.К.] этот Аристов, спасая жизнь свою, успел пробраться на прусскую границу, откуда прислан в Кенигсберг". Вместе с ним консул направил в Россию еще одного российского подданного, торговавшего в Эльблонге, которого прусские власти приняли за "польского скитающегося конфедерата" и взяли под арест30.

В октябре и ноябре того же года И. Исаков продолжал хлопотать о переправе в отечество российских солдат, которые либо сами бежали из польского плена и оказались на территории Восточной Пруссии, либо были отбиты у польских повстанцев прусским войском. Кроме солдат, по словам консула, к нему является "немалое число российского подданства разных людей, ушедших из отечества своего в Польшу на заработки", также просившие о доставлении их в Россию31. На устройство всех этих дел консулу требовались значительные средства, он брал в долг у местных ростовщиков, а потом в течение многих месяцев вел переписку с Коллегией иностранных дел, добиваясь возмещения понесенных незапланированных расходов.

Восстание Т. Костюшко, отголоски которого достигли Кенигсберга, дало повод вновь поднять вопрос о разделе Польши. Однако еще до заключения формальных договоренностей на этот счет возникло неожиданное препятствие на линии Петербург – Берлин, которое осложнило и без того непростой процесс переговоров об окончательной ликвидации Речи Посполитой. 5 апреля 1795 г. между Пруссией и Французской республикой был заключен Базельский договор, ознаменовавший начало распада антифранцузской коалиции и усиливший антагонизм между Екатериной II и Фридрихом Вильгельмом II. Отражением всех этих перипетий большой политики стало донесение И. Исакова графу Остерману от 22 мая (2 июня) 1795 г., в котором говорилось:

"…в минувших числах 13 (24) мая сего года в городе – месте моего пребывания – по именному указу Его прусского королевского величества было держано большое торжество о заключенном с Францией замирении. После принесения во всех церквах благодарных молебней при выстреле около 70 раз из пушек с крепости Фридрихсбург все знатные особы обоего пола господином губернатором генерал-поручиком фон Бринеком к обеденному столу были приглашены, но я и еще некоторые тогда находившиеся [в Кенигсберге. –Ю.К.] российского двора штаб- и обер-офицеры к оному столу приглашены не были. Хотя некоторые из именитых [прусских особ. – Ю.К.] эту ошибку и заметили и старались после губернатора извинить, что будто эта ошибка от забывчивости последовала, но мыслят, что, конечно, это замирение [с Францией. – Ю.К.] без согласия российского двора последовало. Сверх того публика говорит, что ежели их государь это замирение точно без ведома российской императрицы и ближней своей союзницы заключил (которая бы, наверно, принимая во внимание истощение ресурсов короля, либо сама пригласила сделать замирение, или бы не отказала дать ему во всем помощь), то он весьма дурно сделал, и что через таковой учиненный непростительный поступок опасаться должно, чтоб не последовало новой войны"32.

Новой войны, однако, опять не последовало, а переговоры о третьем разделе, напротив, завершились к обоюдному удовольствию, что до некоторой степени сгладило русско-прусские противоречия.

В 1797 г. И. Исаков столкнулся с неожиданной для него инициативой, в какой-то степени касающейся межгосударственных отношений, а именно: с желанием некоторых жителей Восточной Пруссии из числа протестантов меннонитов переселиться в Россию. Из литературы известно, что еще в августе 1787 г. группа меннонитов из Гданьского округа с дозволения Екатерины II и при посредничестве российского консула в Гданьске Карла Штендера выехала на постоянное жительство в Россию33. На сей раз просьба о переселении была адресована консулу в Кенигсберге. В донесении новому вице-канцлеру князю А.Б. Куракину от 14 (25) февраля 1797 г. Исаков пишет:

На сих днях явились ко мне иностранцы, именно из менонистов, живущие между городами Эльбингом и Данцигом, желающие с женами и детьми более двадцати семей добровольно поселиться в России, поскольку имеют родственников в числе уже поселившихся колонистов, но просят, чтоб им те же льготы были определены, каковые прежним колонистам даны»34.

В ответ на просьбу решить этот вопрос консул получил от вице-канцлера со ссылкой на волю самого царя Павла I предписание «без всякой огласки поощрять являющихся к вам менонистов, способствовать им в намерениях их». Исакову разрешалось даже истратить ради этого некоторую сумму казенных денег. Впрочем, тут же оговаривалось, что выплаты переселенцам не должны быть слишком большими, потому что, по мнению вице-канцлера, «менонисты вообще люди довольно зажиточные и не по нужде в пропитании, а по неудовольствию правлением оставить желают родину свою». А. Куракин также  заверил, что консул может смело обещать колонистам те льготы, о которых они спрашивали. Переезд он предложил организовать несколькими группами через Курляндию35.

Подготовка к отправке в Россию около сотни меннонитов шла полным ходом. Были даже назначены даты отправки двух групп, когда неожиданно возникло новое осложнение. «На этих днях, - пишет Исаков в очередном донесении в КИД, - пришел ко мне упомянутых менонистов представитель по имени Михаел Миро, живущий в Кенигсберге, и объявил, что неожиданно выезд его товарищей был отложен из-за полученного из России письма от прежде поселившихся неподалеку от Херсона менонистов». Из письма, копию которого консул препроводил в Петербург, следовало, что ранее выехавшие и поселившиеся на юге России гданьские меннониты не вполне были довольны условиями жизни на новом месте, в особенности непредставлением обещанных им ранее привилегий. В донесении Куракину Исаков пишет, что убеждал М. Миро и его товарищей, чтобы «они содержанию того полученного письма отнюдь не верили, а чтоб твердо надеялись на прежде им предписанное мною из письма Вашего сиятельства обещание»36. К сожалению, из документов консульского архива не видно, чем закончилась эпопея с переселением меннонитов и какова их дальнейшая судьба.

Последний международный сюжет в донесениях И. Исакова относится к осложнениям в русско-прусских отношениях 1798-1799 гг.

Как известно, внешняя политика нового российского императора Павла I с весны 1798 г. утратила свой первоначально миролюбивый характер. Царь решил, что Россия должна занять центральной место в антифранцузской коалиции. По его распоряжению стал подготавливаться обширный план действий против революционной Франции и вестись поиск союзников при европейских дворах. Важное значение в этом смысле придавалось вовлечению в союз Пруссии. Эта задача была поручена послу в Берлине графу Никите Панину, а затем еще и отправленному в прусскую столицу со специальной миссией генерал-фельдмаршалу князю Николаю Репнину. Между тем, в виду особых отношений, установившихся между Пруссией и Французской республикой, миссии Панина и Репнина закончились провалом. Только что восшедший на престол Фридрих Вильгельм III продолжал стоять за нейтралитет по отношению к Франции, что возбуждало у Павла I сильнейшее раздражение37.

Таков был общий международный фон, который побудил консула Исакова 10 (21) августа 1798 г. направить канцлеру князю Александру Безбородко весьма тревожное сообщение:

«Ни о чем здесь разговоры более не ведутся, как о непременной войне с Россией. И как я совершенно точно узнал, в самое последнее время из Кенигсберга уже четыре транспорта отправлено с пушками, пороховыми ящиками. Порохом и пулями до граничащего с Россией города, также и до новопостроенной на большой дороге напротив города Инстербурга крепости, называемой Гирвенсбург. А последний транспорт, состоящий из 28 пушек, пороховых ящиков и других снарядов, пять дней тому назад отправлен до города Мемеля. Все транспорты всегда отправляемы были поздним временем». В письме сообщалось также, что расквартированные в Кенигсберге войска приведены в состояние боевой готовности38.

Напряженное ожидание начала войны не покидало Исакова до поздней осени. В очередном донесении канцлеру 6 (17) ноября он писал: «В Кенигсберге большие военные приготовления со всевозможной поспешностью делаются. И как во всем городе слух носится, именно против России». Солдаты по всей провинции, утверждает далее консул, находятся в полной готовности и только ожидают приказа к выступлению. Их уже стали снабжать сухим пайком, как это бывает только во время военных действий. Донесение завершала сводка переброски артиллерии из глубины провинции на границу с Россией, прежде всего в район Мемеля39.

Вновь предпринятые российским послом Н. Паниным усилия добиться прогресса на переговорах в Берлине, между тем, в очередной раз завершились неудачей. Посол был отозван на родину, а разгневанный царь 25 июня (по старому стилю) повелел закрыть русское посольство в Берлине, а всем сотрудникам приказано было вернуться домой40. Узнавший об этом через несколько дней из дошедших до него из Берлина известий Иван Исаков впал в настоящую панику. В донесении 17 (28) августа 1799 г. он не просто пересказывает возобновившиеся слухи о скорой войне, но и слезно просит главу КИД графа Федора Ростопчина заранее его предупредить о дате начала военных действий, чтобы он «успел малое мое домашнее имущество заблаговременно распродать»41.

И все-таки в последние месяцы своей дипломатической службы в Кенигсберге И. Исаков провел без ставшего для него столь привычным страха перед грядущим со дня на день русско-прусским вооруженным конфликтом. Тому в немалой степени способствовало знаменательное событие, которое готовящийся к отставке консул пространно описал в одном из своих донесений 17 (28) января 1800 г.

Дело в том, что накануне, 12 (23) января), в Кенигсберг прибыла совершавшая свадебное путешествие дочь Павла I, великая княгиня Елена Павловна вместе со своим мужем наследным принцем Мекленбург-Шверинским Фридрихом Людвигом (бракосочетание состоялось за три месяца до этого под Петербургом). Прусские власти устроили гостям почти королевский прием. При въезде в город их встречали барабанным боем и салютом. Три дня Кенигсберг жил торжественными приемами, обедами и ужинами. А во время данного кенигсбергским губернатором бала собралось до трехсот знатнейших персон. Во всех этих мероприятиях участвовал и российский консул, который «имел счастье не только быть представлен [великой княгине. –Ю.К.], но и был удостоен поцеловать ей ручку"42.

Судя по восторженному тону донесения, Исаков воспринял свое участие в описываемых торжествах чуть ли не как пик и достойное завершение своей дипломатической карьеры.

Как видно из представленного в данной статье обзора, первый русский консул в Кенигсберге Иван Исаков не был птицей высокого полета. Ему довелось отправлять свою должность в весьма бурную эпоху, ознаменовавшуюся масштабными событиями всеевропейского значения. Достаточно вспомнить Великую Французскую революцию, разделы Речи Посполитой, начало наполеоновских войн и пр. Но все они прошли мимо русского дипломата почти незамеченными. Из всех международных событий его по-настоящему интересовал только один вопрос? Не случится ли ненароком война России с Пруссией? Такой избирательный интерес был продиктован отнюдь не абстрактным чиновничьим любопытством, а исключительно озабоченностью своей собственной судьбой в случае неожиданного начала военных действий.

И еще одно соображение возникает при чтении донесений консула. Власти и население восточнопрусской провинции были заинтересованными приверженцами сохранения мира с Россией в гораздо большей степени, чем центральное правительство и все остальные подданные прусского короля. И это неудивительно: вряд ли здесь могли забыть бедствия Семилетней войны и последовавшие затем несколько лет русского управления.


1) Архив внешней политики Российской империи (далее: АВПРИ), фонд 74 (Сношения России с Пруссией), опись 6, дела №№ 698-737. Помимо этого, несколько донесений И. Исакова находятся в фондах Коммерц-коллегии в Российском государственном архиве древних актов (далее: РГАДА) в Москве.   Назад

2) В.А. Уляницкий, Исторический очерк русских консульств за границей. – В: Сборник Московского Главного Архива МИД, Москва 1900, выпуск 7, сс. 647-648, DLXXXIV – DLXXXV.   Назад

3) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 698, листы 1, 9-10.   Назад

4) АВПРИ., ф. 2 (Внутренние коллежские дела), оп. 6, № 110, лл. 78-79, 137; № 1686, л. 2.   Назад

5) В.А. Уляницкий,  op. cit., с. DCXI – DCXV.   Назад

6) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 699, лл. 2-3;  № 702, л. 20;  № 704, лл. 1-3;  № 705, л. 1;  № 713, лл. 38, 43;  № 723, л. 2;  № 724, л. 2;  № 731, лл. 7-8;  № 734, лл. 1-3;  № 736, лл. 2, 5, 8, 12; № 737, лл. 10-22, 26-29.   Назад

7) РГАДА, ф. 397, оп. 1,  № 715, лл. 56-57.   Назад

8) Ibidem, ф. 276, оп. 2, № 172, лл. 151-161 оборот. Впервые опубликовано автором настоящей статьи в сборнике: Калининградские архивы. Материалы и исследования, Калининград 1998, выпуск 1, сс. 64-78.   Назад

9) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 734, лл. 7-10;  № 735, лл. 1-2.   Назад

10) Ibidem,  № 736, л. 1;  № 737, л. 23.   Назад

11) Ibidem,  № 737, лл. 33-33 об.   Назад

12) А.Г. Брикнер, История Екатерины Великой, т. 2, Москва 1996, сс. 194-195.   Назад

13) А.В. Храповицкий, Памятные записки статс-секретаря Императрицы Екатерины Великой, Москва 1862, с. 177.   Назад

14) О двух этих донесениях И. Исакова известно из дневника статс-секретаря Екатерины II (А.В. Храповицкий, op. cit., сс. 96, 181). Обнаружить оригиналы этих консульских посланий в архивах пока не удалось. Вероятно, они были пересланы из КИД в канцелярию царицы и отложились в одном из фондов РГАДА. Попутно заметим, что рассмотрение донесений рядового консула самой царицей было делом беспрецедентным.   Назад

15) АВПРИ, ф. 74, оп, 6,  № 711, л. 10-10 об.   Назад

16) А.Г. Брикнер, op. cit., т. 2, с. 216; Л. Кондзеля, Т. Цегельский, Концерт трех черных орлов. – В кн.: Историки отвечают на вопросы, Москва 1990, с. 96; История внешней политики. XVIII век, Москва 1998, с. 190.   Назад

17) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 713, л. 2-2 об.   Назад

18) Ibidem, л. 12-12 об. (расшифровка).   Назад

19) Ibidem, л. 14 об. Донесение от 15 февраля (2 марта) 1791 г.  Назад

20) Ibidem, л. 16-16 об. (расшифровка).   Назад

21) Ibidem, л. 19 (расшифровка).   Назад

22) А.Г. Брикнер, op. сit., т. 2, сс. 228-229.    Назад

23) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 713, л. 19-19 об. (расшифровка).   Назад

24) Ibidem, л. 24 (расшифровка).   Назад

25) Ibidem, л. 27 (расшифровка).   Назад

26) Ibidem, л. 29 об. (расшифровка).   Назад

27) Ibidem, лл. 31-36. Донесения от 18 (29) июня, 2 (13) июля и 2 (13) августа 1791 г.   Назад

28) Ibidem, л. 38-38 об.   Назад

29) Ibidem, № 721, лл. 1-15.   Назад

30) Ibidem, лл. 20-21 об. Донесение от 2 (13) сентября 1794 г.   Назад

31) Ibidem, лл. 26-27.   Назад

32) Ibidem, № 724, л. 1-1 об.   Назад

33) См.: О переселении меннонитов в Россию  с 1787 г. – В журнале: Русская старина, 1879, № 1, сс. 146-147.   Назад

34) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 727, л. 12.   Назад

35) Ibidem, № 730, лл. 5-6 об.   Назад

36) Ibidem, № 727, лл. 12-16. Донесение от 27 мая (7 июня) 1797 г.  Назад

37) См.: Н. Шильдер, Император Павел Первый, Москва 1996, сс. 378-391; История внешней политики России. XVIII век, сс. 141-143.  Назад

38) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 731, л. 6-6 об.   Назад

39) Ibidem, лл. 9-10.   Назад

40) Н. Шильдер, op. cit., сс. 391-392.   Назад

41) АВПРИ, ф. 74, оп. 6,  № 734, л. 5-5 об.   Назад

42) Ibidem, № 737, лл. 1-3.   Назад

Наверх